 |
-- Тимоша! -- крикнул Левинсон осоловелому парнишке на крыльце. -- Иди овес покарауль: Морозка уезжает...
А все это, конечно, привлекало народ. Любопытно было. Оттого и шли сюда. А шли важные люди. Были тут и фоны, и бароны, и прочая публика...
Мы приходим в кухню, всю из железа, плита раскалена, как уголь, приятно и вкусно пахнет, и жарко, как в печи. — Ешь и слушай. — Мне дают хлеба и холодных котлет, я ем и слушаю...
Смотрите также:
Владимир Паперный. Вера и правда Андре Жид и Лион Фейхтвангер в Москве
Вы читаете «Страницы из дневника», страница 1 (прочитано 0%)
«Заметки», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Изабель», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Молодость», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Пасторальная симфония», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Подземелья ватикана», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Робер», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
1929 год.
Любовь к истине -- не потребность в достоверности, и крайне неосторожно
смешивать одно с другим.
Истину любишь тем больше, чем яснее сознаешь, что никогда не достигнешь
абсолютного, хотя на поиски его толкает нас истина неполноценная.
Сколько раз мне приходилось замечать, что религиозные люди, в
особенности католики, тем слабее тянутся к этой ублюдочной (однако
единственно доступной) истине, чем сильнее они убеждены в обладании истиной
высшей, подчинившей себе осязаемый мир и наше о нем представление. Да и
понятно: тот не производит наблюдений над молнией, кто верит, что она
послана богом, тот не следит ни за прорастанием зерна, ни за метаморфозами
насекомого, кто во всех явлениях природы видит только непрерывное чудо и
слепое подчинение вечному вмешательству божества.
Скептицизм -- отправная точка науки; против него и восстает вера.
Я знавал человека, который погружался в черную меланхолию при одной
мысли, что должен время от времени менять ботинки, одежду, шляпу, белье,
галстук. Дело здесь совсем не в скупости, но в муке не видеть ничего
прочного, определенного, абсолютного, на что можно было бы опереться.
Перечел "Orientales" Гюго. Вновь испытываешь то же восхищение, что и в
детстве; достаточно мне один раз их перечесть, чтобы знать наизусть. Какая
поразительная, чисто ораторская изобретательность! Здесь все: сила и
изящество, улыбка и пафос рыданий. Что за богатство приемов! Как высок
поэтический подъем! Какое знание стиха, как свободно он им владеет! Такая
мастерская легкость дается только при полной завороженности словом и его
звучанием. Мысль у него подчинена слову, фразе, образу; вот почему Гюго
(совсем не такой простец, каким его выставляют) всегда предпочитал чувства и
мысли наиболее пошлые, совершенно не заслуживавшие его внимания, -- чтобы
отдаться все существом своим наслаждению их поведать, плодить и размножать.
С обычной для него отменной учтивостью, С. Посылает мне два кусочка
амбры, содержащих еле видимых насекомых, и небольшую статью Мориса Трэмбли*
(по поводу открытия им пресноводных полипов). Меня восхищает эта брошюра.
Списываю: "Он знает, когда сомнение ему выгодно и необходимо, и умеет
во-время усомниться в собственных выводах. Он всегда стремится видеть вещи
такими, каковы они в действительности, а не такими, какими он желал бы их
видеть". И добавляет: "В этом смысле Реомюр (ибо здесь речь идет именно о
нем) оказал большую услугу науке, чем Бюффон".
_______________
* Две фразы из письма к Реомюру принадлежат Аврааму Трэмбли, а не внуку
его, Морису Трэмбли, чей доклад, прочитанный в 1902 году перед Швейцарским
обществом любителей естествознания, знакомит нас с перепиской двух ученых по
поводу открытия пресноводных полипов.
Тем временем:
... Идея о том, что пессимистичные мысли с необходимостью лишают мужества,- наивная идея, но она требует слишком долгого опровержения. Я хочу сказать только о стиле мышления, который вдохновлял эти статьи. Можно сказать, что это стиль, который не хочет принимать в расчет факты. Писатели, которые упоминаются в этих статьях, в свое время доказали как могли, что при отсутствии философского оптимизма человеческий долг, по крайней мере, не был им чужд. С точки зрения объективного духа, стало быть, можно сказать, что негативная философия совместима с моралью свободы и мужества. Можно усмотреть здесь только возможность изучить кое-что о человеческом сердце. Этот объективный дух был бы прав. Ибо это некое совпадение философии отрицания и позитивной морали действительно большая проблема, которая болезненно потрясает всю эпоху. Короче говоря, это проблема цивилизации, и речь идет о том, может ли человек без помощи вечности или рационального мышления творить в одиночестве свои собственные ценности. Эта затея бесконечно выше наших сил. Я говорю это, потому что верю: Франция и Европа должны сегодня творить новую цивилизацию или погибнуть. Но цивилизации не создаются ударами линейкой по пальцам. Они создаются столкновением идей, кровью духа, болью и мужеством. Невозможно, чтобы эти столетние европейские темы, были бы решены в один миг в "Aube", автор редакционной статьи которого, не моргнув глазом, приписывает Ницше склонность к сладострастию, а Хайдеггеру идею о том, что существование бесполезно. Я не питаю явной симпатии к хорошо известной экзистенциальной философии, поскольку здесь велика вероятность ложных выводов. Она представляет собой мыслительную авантюру, но все же невыносимо видеть ее поверженной, как это делает г. Рабо, вынося ей слишком поспешно приговор в конформизме. Это значит, что на самом деле эти темы и действия не оценены в данный момент с объективных позиций. Они решены не на деле, а только теоретически. Наши друзья коммунисты и наши друзья христиане говорят нам свысока, что они нас уважают. Они не с нами, ко мы никогда не разговаривали с ними в тоне, который они приняли в отношении нас, и с той уверенностью, которую они в эти отношения привносят и которая оставляет нам (в нашей 197 Actuelles...
ресурс Жид Андре (Gide Andre)
