 |
чем негр, не видавший бань, шестеро благочести..
Некоторое время молча смотрели друг на друга. -- Один, что ли?..
ицерство заведующее первой ротой, точно такое же, как и в остальных,ни хуже, ни лучше, то будет понятно, почему сплошь и рядом на смотрахкакая-нибудь пятая или шестая рота, котор..
Смотрите также:
Владимир Паперный. Вера и правда Андре Жид и Лион Фейхтвангер в Москве
Вы читаете «Изабель», страница 1 (прочитано 0%)
«Заметки», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Посвящается Андре Рюитеру
Isabelle
1912
Перевод А. Рычагова
Жерар Лаказ, у которого мы с Франсисом Жаммом гостили в августе 189...
года, решил показать нам замок в Картфурше (от него вскоре останутся одни
развалины) и заброшенный парк, где вовсю бушевало лето. вход в него к тому
времени уже ничто не преграждало: ров был наполовину засыпан, ограда
обветшала, а полуразвалившаяся решетка поддалась при первом же напоре
плечом. Аллеи как не бывало; на заросших газонах мирно паслись коровы,
поедая обильную, буйно разросшуюся траву или ища прохладу в глубине
поредевшей чащи; в диких зарослях с трудом можно было различить цветок или
необычное растение -- многострадальные остатки культурных насаждений, почти
совсем заглушенных сорняками. Мы молча шли за Жераром, потрясенные красотой
представившейся нам в это время года и в этот час дня картины, одновременно
ощущая, сколько запустения и скорби может таить в себе непомерная роскошь.
Мы подошли к замку -- нижние ступени крыльца утопали в траве, верхние
потрескались; застекленные двери, ведущие в переднюю, были накрепко
заколочены. Мы проникли в дом через подвальный проем; по лестнице поднялись
в кухню; все двери в доме были открыты... Мы проходили из комнаты в комнату,
осторожно ступая, поскольку пол местами прогибался и, казалось, вот-вот
провалится, приглушая шаги не из боязни, что кто-то услышит, а потому, что в
мертвой тишине пустого дома звуки нашего присутствия раздавались вызывающе,
едва не наводя страх на нас самих. в окнах первого этажа было выбито
несколько стекол; между створками ставен в сумраке столовой пробивались
длинные, бесцветные и немощные ростки бигнонии.
Жерар оставил нас одних, предпочитая, как нам показалось, в одиночестве
вновь увидеть места, с владельцами которых он был некогда знаком, и мы
продолжали осмотр замка без него. Он опередил нас на втором этаже с его
унылыми голыми комнатами: об этом свидетельствовала висящая на стене на
крючке самшитовая ветка, перевязанная выцветшей шелковой ленточкой; мне
показалось, что она еще слабо покачивается, и я вообразил, что Жерар, пройдя
мимо, отломил от нее сучок.
Мы нашли его на третьем этаже, в коридоре около окна с выбитыми
стеклами, через которое снаружи была протянута веревка от колокола; я хотел
потянуть за нее, как вдруг Жерар схватил меня за руку; вместо того чтобы
помешать мне, он только подтолкнул меня -- раздался хриплый звон, так близко
и так неожиданно, что мы вздрогнули от испуга; и потом, когда уже, казалось,
вновь воцарилась тишина, прозвучали еще два отчетливых, разделенных
промежутком и уже далеких удара. Я повернулся к Жерару, у него дрожали губы.
Тем временем:
...
Есть такое страшноватое назначение у пародии; стирать с лица земли. Но,
увы, исполнив это назначение, она, пародия, либо становится попросту
ненужной ввиду исчезновения своего объекта, хотя он, может, и не совсем
исчез и не явился бы в другом облике!-- либо подменяет его и сама на чужих
правах осваивается в жизни, постепенно напрочь теряя свои комические
свойства.
Такова, например, Тень у Ханса Кристиана Андерсена и у Евгения Шварца,
и, как это ни странно (но в общем-то легко объяснимо), Шварц, чувствительный
драматург XX века, пожалел свою гротесково спародированную действительность
и кое-как восстановил ее в первозданных правах; Андерсен же, сентиментальный
сказочник века XIX, беспощадно показал подмену жизни, то и дело
совершавшуюся на его глазах, и предсказал такие же подмены в будущем.
Словом, ирония -- дело опасное, тем более убийственная ирония
отрицания. Ею, как опасной бритвой, недолго и порезаться, особенно если рука
дрожит -- положим, даже и от праведного гнева. Недаром Некрасов, отнюдь не
обделенный способностями именно по части истребительной иронии, писал:
Я не люблю иронии твоей. Оставь ее отжившим и не жившим...
Стало быть, что же: прицельная, ироническая пародия с ее непременной
дьявольщинкой, по-разному очевидной и в "Докторе Фаусте" Т. Манна, и в
"Мастере и Маргарите" М. А. Булгакова (причем в виду здесь имеются не
столько воландовские, сколько евангельские главы) -- вредна и плоха? Вовсе
нет: без нее даже и смех не в смех, а у "цветов невинного юмора" подчас
чересчур парфюмерный запах; просто шутки с нею плохи, и поэтому, как
говаривал Щедрин, "всякий человек да опасно ходит"...
ресурс Жид Андре (Gide Andre)
